Если бы я был стариком. Aндрей Лобов

 

        Если бы я был стариком, я взял бы удочку, сел на берегу моря и так сидел бы целыми днями среди прочих стариков.

Я смотрел бы на море, пытаясь уловить его живую изменчивость, 

его пятьдесят оттенков цвета морской волны.

Так долго бы это было, может быть, месяцы и годы, что подружился бы я 

с другими рыбаками, не всегда понимая, что они говорят мне, и никогда

 не понимая, что они говорят друг другу. Время от времени они предлагали 

бы выпить вина или чачи, по глоточку, и мы пили бы, чтобы улучшить 

наше взаимное понимание и уважение. И я старел бы вместе с 

ними, набираясь их мудрости и наполняя их своей по возможности. 

А когда какие-нибудь Петрэ и Андриа позвали бы меня с собой, 

чтобы сменить свой род занятий, чудесно превратившись из ловцов 

рыб в ловцов душ человеческих, может, уже и не отказался бы я сразу, 

как раньше, а задумался, пребывая в сомнениях и попросив бы еще 

немного времени для принятия решения.

Многое замечал бы я в море в своей праздности: и стайки игривых 

дельфинов и косяки хамсы, озабоченной своим выживанием, 

и их гармоничное многовековое сосуществование.

Я слушал бы женщин, вышедших на берег моря, поющих фаду о 

своих мужьях, ушедших в жадные волны и оставивших вместо 

себя надежду. Море своим монотонным ворчанием отвечало бы 

несчастным, меняя свою окраску, как хамелеон, и чувства, как Солярис.

 И под воздействием фантастической магии этого океана 

изменялась бы реальность, явив мне вдали, на рейде, галеоны 

и галеры, охваченные пушечным дымом. На берегу тут и там, вместо 

рыбаков со снастями, появились бы маринисты и баталисты, 

жадно вглядывающиеся в горизонт, Айвазовский и Синьяк, Тёрнер

 и Ван де Вельде, готовые потом многое о море рассказать 

людям без использования слов.

А устав от моря и одиночества, я стал бы играть на бульваре 

в шахматы, присев в тени на скамейке, сначала сам с собой

 или воображаемым соперником, Талем, Корчным, ну, или с Карлсеном,

 на худой конец, пока проходящий мимо прохожий не согласился бы 

составить мне компанию на долгие месяцы хорошей погоды. 

Солнце подсказывало бы удачные ходы и не позволяло злиться 

на зевки и нелепые проигрыши. Мы вели бы

 интеллектуальные споры, исподволь контролируя 

непременную их эстетичность, и не имело бы большого значения, пришел 

мой шахматный знакомый или не смог по каким-нибудь уважительным причинам.

Игру в шахматы я чередовал бы с игрой в классики или 

в бисер, в зависимости от настроения, или в домино, 

в зависимости от того, приняли бы меня в свою компанию 

какие-нибудь уличные доминошники или нет. И мне не нужно было 

бы знать много слов на картули, чтобы быть понятыми ими, 

только гамарджоба, мадлоба и, наверное, тевзи, что значит рыба. 

И здесь мы тоже, время от времени, пропускали бы по стаканчику 

вина за здоровье присутствующих и отсутствующих хороших людей, 

чтобы, напропускавшись изрядно и вернувшись домой, не вызывать 

у своих ревнивых жен никаких подозрений по нашему отсутствию.

Если бы я был стариком, я бы мало говорил и много думал,

 и в этих размышлениях я бы развивал, учил хорошему свое воображение, 

а оно в благодарность уносило бы меня далеко на юг, на север 

и другие стороны горизонта, в разные исторические эпохи, 

музыкальные и художественные произведения. И вот я уже 

мыслями возвращаюсь к морю, чтобы стать пушкинским стариком, 

закидываю невод три раза и загадываю говорящей рыбе 

заветных три желания. Это не мозги, сердце и бесстрашие, а то, 

что хотела бранная старуха, но не для неё, а для себя, любимого,

 - три тяжелых ноши, дворянство, царствование и морское 

владычество, задумывая наперед не обременять ее, рыбу, 

вечным служением мне, дабы достичь необходимого компромисса.

 Или, перенесясь мысленно на юго-запад, предаться праздным 

раздумьям о другом старике, могучем Сантьяго, победившим рыбу,

 уже молчаливую, размышляя, помог бы ему мальчишка, если бы 

поплыл с ним на лодке, спасти ее, защитить от акул-грабителей. Воображаемые картины незаметно переплетались бы со сновидениями, 

стирая границы реальности, где Дамблдор и Гэндальф степенно 

входят в рафаэлевскую афинскую школу поделиться своими 

волшебными знаниями, и где Улисс и Ясон встречаются вдруг 

на одном из островов Средиземья, один по дороге домой на Итаку

 из долгих странствий, другой, возвращаясь из Колхиды, 

и в разговоре за столом с вином и хлебом делятся 

надеждами обрести заветные троны, не зная еще, что старик

 хитроумием добьется своей цели, а его собеседник - нет. 

Все это время размеренным саундтреком звучат гитарные риффы

Нила Янга из «Мертвеца», а потом безо всяких переходов 

Леонард Коэн поет медленно и убедительно свои песни о вечном.

А проснувшись от раздумий и воспоминаний, я смотрел бы 

во все глаза на горы со своего балкона, такие древние и величественные,

 что сразу забывал бы про свою старость и свою мудрость. И тогда 

я выходил бы на улицу, залитую солнцем, покупал бы горячего 

хлеба и молодого вина, и усаживался подобно Бунину или Бродскому 

с какой-нибудь интересной книгой, отламывая от шоти его хрустящие ушки,

 с одной стороны и с другой, и запивая этот прекрасный 

горячий до нетерпения хлеб, зеленым, слегка газированным мцване.

Много интересного было бы у меня, описанного и невысказанного, 

если бы я был стариком. Но я молод, а молодость, как известно, 

не знает того, что может старость. Поэтому я вдохновенно 

повторяю за всеми молодыми строки из страстно сочиненного и 

спетого полстолетия назад ныне здравствующими рокерами из 

«The Who» гимна молодежи всех времен: 

I hope I die before I get old.

Перевод, я думаю, и не нужен…